Елена САФРОНОВА

 

Ольга Дернова. Человец. – Екатеринбург: Евдокия, 2013. – 48 с .

Борис Кутенков . Неразрешённые вещи: Стихотворения. / Составитель: Наталья Попова. Предисловие Бахыта Кенжеева. Послесловие Людмилы Вязмитиновой. – Eudokiya. Екатеринбург-Нью-Йорк, 2014. – 76 с.

Недавно мне довелось прочитать пять книг поэзии, выпущенных уральским издательством «Евдокия» в 2013–2014 годах. Это были « Человец » Ольги Дерновой, «Похороны солнца» Сергея Комлева, «Неразрешённые вещи» Бориса Кутенкова. «Послесвеченье» и «Женщины и самолёты» Сергея Слепухина (вышедшие с годичным интервалом).

Чтение, признаться, ввергло меня в состояние когнитивного диссонанса, на который критик, по-хорошему, не имеет права. Но что поделать, если кроме профессионального взгляда и аналитического подхода всякий литературный критик обладает и качествами характера, не позволяющими ему забыть о своей человеческой составляющей.

« Человец » Ольги Дерновой (напомним, ставший лауреатом премии Центра «Русский Гулливер» в номинации «поэтическая книга» в 2014 г .) и эстетически, и духовно весьма мрачен. В нём безрадостный, если не инфернальный пейзаж, в котором едва ли не центральное место занимают тяжёлые «каменные» образы печи (так и хочется добавить, адской) и кирпичей:

Как страшно дорога кричит в ночи!

Как страшно молчит земля,

пока зелёные кирпичи

подвозят ей тополя.

Засыпан город крошками от печенья,

но съедено в нём зерно.

на печь-окно.

И пока в ночи разносится каждый чих

и в пустой печи одни кирпичи пекутся,

ты стоишь, держа в руках огонёк свечи,

указатель курса.

(ясно, что свеча эта ничего не освещает, никому путь не указывает, а гаснет, становясь обычной «палочкой восковой», и туманные символы складываются в ритуал христианских похорон).

Смерть у Ольги Дерновой предельно материализована, она физически присутствует в её поэтическом мире (поэтому резонно задуматься, в каком из миров – здешнем, повседневном, или в вымышленном и абстрактном – дислоцируется поэзия?):

Так объясняя, садится смерть

и слабый трепет сырой листвы –

Это стихотворение вроде бы максимально приближено к реальности, видимой из окна, точными деталями наподобие «Жигулей», которым меж тем приданы несвойственные им функции.

апрель призывает к борьбе за права

они прорастают, и с виду трава,

а кто-нибудь мнёт их

и воздух расчёсан зудящей травой

до розовых плешей

товарищи, мёртвый – такой же живой,

но только сомлевший

А вот эти строки – хроника весеннего пробуждения – абстрактны: такой апрель может царить в Подмосковье, на Урале, на Марсе, в Зазеркалье, и даже «там, в подземной комнате. Там, неизвестно где», используя очередную метафору поэтессы. Впрочем, кажется, можно догадаться, где именно в подземной комнате – в преисподней, на изнанке земли. «Изнанка» – образ не случайный: у Ольги Дерновой она представлена в стихотворении с красноречивым названием «пропажа»:

…Когда-нибудь все липы подрастут.

И, проходя бульваром духоманным,

мы пропадём на несколько минут,

как пропадает мелочь по карманам.

Мелькнёт с изнанки чёрная дыра.

Душа качнётся, как воздушный шарик.

Но вряд ли, справедлива и добра,

рука Творца под липами зашарит.

Здесь то же сочетание почти хроникёрской достоверности в изображении мирного городского пейзажа с абсурдным допущением в него фантазийного элемента, довольно-таки зловещего – «минутной жажды гибели по Фрейду», не то любви, не то смерти … куда же без неё. Вообще, в поэтическом инструментарии Ольги Дерновой искажение привычных форм (изобразительных, а не текстовых) и одухотворение бытовых предметов и заурядных ситуаций неким мистическим смыслом занимает, на мой взгляд, если не главное, то одно из лидирующих мест. Естественное качество для поэта, однако мистика Дерновой чаще пугает, чем завораживает.

Особое видение Дерновой распространяется и на людей. Так, заданный заглавием книги « человец » – это «человек», но необычный:

На себя посмотрел человек

в зеркало возле ванной

и решил: я теперь человец

странный.

Я теряю образ и вес,

вот такая картинка.

Я пока ещё человец,

а потом невидимка.

Антропософское название – не только торжество человеческого начала сборника, но и, прошу прощения за грустный каламбур, указание на его же «человеческий» конец – неотъемлемую причастность человека смерти. Однако, как и в жизни, до смерти человек успевает многое сделать и прочувствовать. И Ольга Дернова успевает «нагрузить» своих лирических героев то тяготами дел («стволы подсекаешь / и пряди сдуваешь со лба / не трогая корни» – речь о самой трудной работе – словесном творчестве), то обязанностью «пускать трели по газонам» и «тихонечко искрить», то «дрожаньем над памятью», то, напротив, утратой памяти, впадением в маразм, а заодно ипохондрией и паранойей.

Справедливость требует заметить, что в стихотворной жизни лирических героев Ольги Дерновой есть не только чёрные, но и светлые моменты и полосы. Скажем, светлой картинкой поэтесса воспринимает (а вместе с ней и читатели) ежегодное чудо – наступление весны.

Что за блик трепещущий в роднике

переключает?

Пятаки , горящие на полу, –

словно клад, который никто не выкрал.

И земля уходит к святому Вклу

На фоне постоянно звучащего «гимна смерти», апокалипсиса, «лежания в гробах», конкретно обозначенного в нескольких стихотворениях, выделяются пейзажные стихи без двойного смысла, «простодушные» и милые, вроде сельской зарисовки:

поскрипывает чашечкой коленной.

Смотри в окно, не открывай на стук.

Ведь это дождик. Он сегодня выпал,

как будто по газетному листу

душистую смородину рассыпал.

За них хочется сказать Ольге Дерновой большое человеческое спасибо. Жаль, они встречаются так редко, что не становятся ни тенденцией, ни даже внятным циклом … В основном же разнообразие жизни лирических героев поэтессы сводится к « mementomore »:

Когда-нибудь во мне закончится завод,

и внутренний советчик

посмотрит на каштан и тихо намекнёт,

что пуст естественный подсвечник.

(…)

Кончается во мне заводик мой свечной,

включается фонарик.

Жизнь, которая так хотела

всего лишь летать, как птица.

И глядит в темноту на последнем свету,

не умея ни плакать, ни злиться».

Такими вот общеупотребительными словами и разговорными сравнениями Бахыт Кенжеев в предисловии подчёркивает главную тему Кутенкова – как старший товарищ её понимает, точнее, прочитывает: «Так вышло, что жизнь у каждого из нас всего одна. Она лежит в жестяной коробочке, как лекарство от смерти. Потрясёшь – громыхнёт. И коробочка у каждого своя, и лекарство своё. А открыть, что там, собственно, внутри, – не удаётся… Можно было бы отметить, что поэзии Кутенкова свойственна существенная метафизичность, не будь эта фраза столь наукообразной. Скажем проще: ей свойственно пристальное внимание к самым главным вопросам бытия. Жизни, любви, смерти, одиночеству». Возьмём на карандаш, что тема смерти уже заявлена. Хотя Кенжеев как будто не хочет на ней зацикливаться. одним из первых тезисов выдвигая: «Магистраль стихов Бориса Кутенкова – наверное, такая же, как у других настоящих поэтов. Наверное, её стоило бы назвать дорогой к свету ».

Действительно, есть в книге Кутенкова уже процитированный выше «последний свет», есть и дистих «Обретший свет»:

Свет, упавший из тишины дворов,

человек, заблудившийся на пути к себе.

Если это песня, – сыграй, будь хорош,

на солёной дудочке, ледяной трубе.

Балалайку, струнную тишину,

леденцовое «дай закурить» на пути во тьму.

II.

Свет путеводный, горбун, деревянный фонарь.

Свет путеводный на зимней дороге.

Падает, падает боль в ослепительный ларь, –

пусть возродится немного.

Нагнетание отрицательных местоимений и «отрицательных» же существительных – тьма, тишина, лёд, – в «Обретшем свет» и прямо поименованный «последний свет» задают ту же ассоциацию, что свечи, печи, гробы и Апокалипсис Дерновой. Собственно, это далеко не единственный пример создания эмоционального поля «коня блед » – не зря же Кенжеев в предисловии подготовил читателя к кутенковской тематике смерти.

Так свет и ужас говорят,

согласные друг с другом;

со звуком спорит звукоряд,

лопата спорит с грунтом;

на несколько часов подряд

дождём заряжен водоём;

так смерть гласит через меня

вседневным словарём.

читатель не может быть уверен в том, что визави поэта – не женщина в белом и с косой на плече:

совпади со мной, проруби окно,

проруби окно – прорасти крыла .

в идишь, сдуру солнечная гора

всю прихожую обняла.

говоришь – проглотила – сожгла дотла,

говорю – прорастила – и умерла.

Ибо смерть в стихах Бориса Кутенкова если не столь же частая, как у Ольги Дерновой (его поэтический мир весьма густо населён, тогда как у Ольги в нём больше пустот и пейзажей, но когда в них появляются фигуры, это почти непременно данс-макабр ), то столь же почётная гостья:

смерть на полке как дева ничком

в бесконечное зеркало смотрится

пассажир на излёте ручном

(…)

что осталось почуять по запаху

пункт конечный надежд и причуд

А иногда поэт применяет как художественный приём богатую полисемию слова «свет»:

на красный свет гуляй, душа,

вразвалочку по стрёмным линиям.

(…)

и, как безумный полиглот,

в последний раз ночную улицу

 



  • На главную
    Реклама